Дерюгин Михаил Евсеевич

ДерюгинМихаил Евсеевич Дерюгин один из старейших питомцев Петровского Полтавского кадетского корпуса, выпуска 1855 г.

Генерал от инфантерии М. Е. Дерюгин, бывший директор 2 го Оренбургского, а затем — Одесского кад. корпуса, принадлежал к плеяде старых военных педагогов.

Имена: Даниловича, Носовича, Макарова, Алексеева, Самоцвета, Дерюгина горели яркими звездами и теперь — увы! — сошли с педагогического горизонта, оставив нам, современникам, богатое, и еще почти неиспользованное наследие.

Всю свою 46-летнюю службу Михаил Евсеевич провел в военно-учебном ведомстве, с которым он так сжился, что не мог представить себя оторванным от родного педагогического дела.

По окончании Артиллерийской Академии, Михаил Евсеевич поступил репетитором в Новгородский корпус; с переходом корпуса в Нижний Новгород и переименованием его в Нижегородскую военную гимназию, Михаил Евсеевич был назначен лазаретным воспитателем, заведующим библиотекой и преподавателем физики и космографии. Как преподаватель, Михаил Евсеевич оставил по себе отличную память в признательных сердцах своих многочисленных учеников: он излагал ясно, просто и умел добиться путем наглядности того, что отвлеченные понятия легко усваивали себе даже слабые ученики. Назначенный Инспектором классов Оренбургского кад. корпуса и затем переведенный во 2-й Петербургский кад. корпус, Михаил Евсеевич пробыл на этой должности 14 лет.

Стоя во главе учебного дела, он явился энергичным, просвещенным и умелым его руководителем; не стесняя преподавателей мелочной регламентацией, он крепко держал в руках нити учебного дела. Не замыкаясь в узкие рамки своей специальности, он очень интересовался другими предметами, следил за новыми методами и течениями. В этот период он составил задачник по физике и учебник механики, бывший долгое время в числе обязательных руководств. Назначенный Директором 2-го Оренбургского кад. корпуса, Михаил Евсеевич получил возможность осуществить свои педагогические взгляды и применить свой обширный педагогический опыт.

Исходя из того, что в педагогическом деле, в особенности при массовом воспитании, основным условием успешности является единство во взглядах и приемах, Михаил Евсеевич особенное внимание сосредоточил на комитетах, обратившихся, под его председательством, в живой и свободный обмен мнений. Комитеты затягивались, некоторые находили их утомительными; но несомненно, что комитеты являлись лучшей школой для воспитателей и преподавателей. Не обнаруживая заранее своего мнения, чуждый какого-либо давления, Михаил Евсеевич вел их образцово, предоставляя каждому свободу слова и лишь деликатным намеком, шуткой, останавливая оратора, злоупотреблявшего, в пылу спора, вниманием слушателей. Михаил Евсеевич всегда говорил, что в нашем чрезвычайно подвижном деле стоять на месте нельзя, — непременно пойдешь назад, а поэтому надо работать, совершенствоваться, идти вперед.

Михаил Евсеевич умел возбудить, в особенности в молодых воспитателях, интерес к педагогической литературе, давал темы, указывал источники; по его мысли в корпусе началось чтение педагогических рефератов. С отрадным чувством глубокой признательности нельзя не вспомнить, сколько интереса и оживления вносили они в корпусную среду, сколько они возбуждали споров, вопросов, расширяя кругозор педагогических воззрений. Тогда это дело было совершенно новое и едва ли известное в каком-либо другом корпусе. Тем более ценно, что в глухой отдаленной провинции, в корпусе, преобразованном из прогимназии, пробуждался серьезный интерес к педагогике, зарождалась, так сказать, первоначальная клеточка теперешних педагогических курсов. Михаил Евсеевич был для всех примером самообладания, спокойствия и находчивости. Ничто его не могло смутить, озадачить, иногда, в самых затруднительных обстоятельствах, он не терялся. Но только близкие лица знали, какой ценой получалось это наружное спокойствие, так благотворно действовавшее на окружающих. Постоянная сдержанность, вынашивание тяжелых дум в самом себе направляли удары на его больное сердце. Он старался проводить в жизнь два педагогических требования, на первый взгляд находящихся между собой в непримиримом противоречии, именно строгость и мягкость. Михаилу Евсеевичу удавалось достигнуть того и другого. Он стоял к кадетам очень близко, относился к ним сердечно, по отечески, любил приходить в свободное время в класс и запросто шутить, беседовать с кадетами. Беседы эти касались жизни кадет, их будущего, переходили к науке, литературе. Эта близость не мешала Михаилу Евсеевичу в известных случаях быть непреклонным и твердым.

Он был врагом грубой прямолинейности и чисто формальной строгости, основанной на подавляющем страхе наказаний. Отрицательно относясь к наказаниям, ко всяким шаблонам, готовым формулам, он требовал от воспитателя в каждом, даже по-видимому ничтожном случае, вдумчивости, осторожности, полного знакомства со всей субъективной обстановкой данного случая. "Мало наказать кадета — говорит он — надо привести его к сознанию своей виновности". "Иногда кадета следует перехитрить: зорко следить за ним, делая вид, что вы его совсем не замечаете". Некоторые воспитатели ставили в вину Михаилу Евсеевичу его близость к кадетам, находя, что она, подрывая престиж директора, вместе с тем заслоняет их авторитет. Надо ли останавливаться на таком обвинении? Надо ли указывать на всю его поверхностность, не проникающую в существо задач воспитания? Строгость внешняя, показная, скрывающая нередко под своей грозной оболочкой духовное убожество и бессилие, — такая строгость претила душе истинного педагога.

Эта близость, мягкость не отождествлялись с попустительством, поблажками, заигрыванием: эта доброта истекала из глубокого и чистого источника любви к молодежи; она являлась потребностью сердца, легшей в основу педагогических принципов, которыми Михаил Евсеевич неизменно руководствовался в течение своей почти полувековой службы.

"Надо — постоянно твердил он — чтобы не кадеты управляли нами, а мы кадетами." И они чувствовали, что находятся в руках мягких, благодушных, но твердо ведущих их по известному направлению. Кадеты горячо любили своего директора, "добро" относившегося к ним. В их глазах он пользовался огромным авторитетом; его слово было для них законом. И мы все знали, что в решительную минуту, он выступит во всеоружии этого авторитета и разрубит гордиев узел не поддававшийся обычным усилиям.

Приведу один случай; VI класс поссорился с VII из за какого-то пустяшного повода, на почве, кажется, не признанной гегемонии последнего. С каждым днем обостряются взаимные отношения: начинаются колкости, придирки, столкновения. Увещания и угрозы воспитателей и ротного командира не успокаивают кадет; напряжение все растет и вот-вот разразится крупнейшей катастрофой...

Вмешивается Михаил Евсеевич. Он говорит с VII кл., потом — с VI, зовет представителя VI кл. в VII кл. и предлагает ему падать руку вице-фельдфебелю; подав друг другу руки, бывшие враги целуются, М. Е. целует каждого из них и этой умилительной сценой кончается ссора, готовая была завершиться трагическим финалом.

Любя кадет, он жил их жизнью, близко принимал к сердцу их интересы. Стоило кому-либо заболеть серьезно — и Михаил Евсеевич ходил сам не свой; удрученный мрачными мыслями, он лишался аппетита и сна, часто днем и ночью посещал больного. Но, когда поправлялся последний, Михаил Евсеевич был неузнаваемым: к нему возвращалось его обычное веселое настроение, шутки и остроты, на который он такой был мастер, так и лились. Исключение кадета из корпуса было его большим личным горем, не дававшим ему покоя. Отстаивая кадета, Михаил Евсеевич шел часто против большинства и даже всего комитета. Отчаянные и дерзкие шалуны, оставшиеся в корпусе только благодаря заступничеству Михаила Евсеевича, потом совсем перерождались и выходили отличными офицерами.

Как человек истинно добрый по своей природе, он относился к подчиненным очень благожелательно: для него было большим удовольствием, когда он мог кому-либо оказать содействие, какую-нибудь помощь. Отказать, сделать, хоть бы в самой деликатной форме замечание, было для него тяжелым нравственным страданием. Михаил Евсеевич с глубокой признательностью вспоминал родной Полтавский корпус, его добродушно суровый уклад жизни, отсутствие баловства, изнеженности. "Корпус приучил меня работать" говорил он, и, действительно, Михаил Евсеевич был большой и серьезный работник, но умел и любил также веселиться и повеселить других, часто, как радушный хозяин, собирая у себя гостей.

Пробыв 8 лет во 2-м Оренбургском кад. корпусе, Михаил Евсеевич в 1899 был назначен директором открывающегося Одесского корпуса. Приходилось основать корпус и строить для него новое обширное здание. Нечего говорить о том, сколько для этого требовалось энергии и труда. Став во главе строительной комиссии, Михаил Евсеевич проявил не мало хозяйственной распорядительности. В 1902-м было готово здание для нового корпуса, оборудованное по последнему слову строительной техники. В 1906 г. был первый выпуск кадет Одесского корпуса, а в след затем Михаил Евсеевич вышел в отставку.

Михаил Евсеевич с полной справедливостью мог сказать, что работа — это жизнь и жизнь — работа.

Работа его поддерживала, в ней он черпал силы для борьбы с недугом, который как бы притаился, задерживаясь в своем роковом развитии. Но не стало работы, разорвались кровные связи с родным делом, которому Михаил Евсеевич отдал все свои силы, и застарелый недуг поднял свою голову.

5 октября 1906 г., пробыв в отставке всего несколько месяцев, Михаил Евсеевич скончался в Одессе.

Е. С.

Источники: А. Д. Ромашкевич. Материалы к истории Петровского Полтавского кадетского корпуса с 1-го октября 1912 г. по 1-е октября 1913 г. Год десятый. Полтава. 1913. Стр.101-104